«Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…» «Свет разума…» Может быть, ни в чем так не нуждается наш современный миp, как в том свете разума, о котором торжественно возвещает рождественская песнь. Действительно, нужно ли доказывать, что миp погружен в страшную, с каждым днем все более сгущающуюся тьму, а между тем погруженное в эту тьму человечество клянется и божится исключительно разумом, к нему одному апеллирует, только им оправдывает все свои безумные поступки, свое страшное, все ускоряющееся движение к пропасти? И если говорить о разуме, то, кажется, не было большего торжества, большей победы его, чем в той чудовищной вспышке атомного взрыва, которой ознаменовалась наша эпоха. Выходит, что все поистине безграничные силы и возможности разума, высшего из божественных даров, человек направил на изобретение оружия, которое, как мы знаем теперь, способно взорвать Вселенную. Десятки тысяч ученых в засекреченных лабораториях всю энергию, всю глубину ума своего отдают тому, чтобы год за годом наращивалась эта разрушительная дьявольская сила.
С другой стороны, и последователи тех идеологий, что во имя конечного и «научно обоснованного» счастья всего человечества обрекают на неслыханные страдания сотни тысяч людей, тоже действуют именем разума. <...> Политика, угрожающая человечеству смертью, наука, угрожающая миру полным уничтожением, — и несмотря на это, везде и всюду разум. Почему же исходит от него эта зловещая тьма? Почему пронизан он ненавистью, страхом и только разделяет, только растит и множит непонимание и вражду?
Но, может быть, это не тот разум? Может быть, произошло с ним нечто такое, что затемнило его и сделало источником тьмы? И вот отходим мы от него и начинаем духовно следовать за той таинственной звездой, за которой пошли две тысячи лет назад мудрецы с Востока. Они тоже искали разума, мудрости, и именно этот поиск повлек их в такое странное путешествие. И что же увидели они? Нам так долго говорили о «неразумности» религии, так часто разоблачали ее именем «подлинной науки», что не сразу становится очевиден свет, льющийся из евангельского рассказа о звезде и пещере, о Ребенке и людях, пришедших к Нему.
<...>До чего далеким, до чего пустым и суетным кажется теперь, в свете этой удивительной, единственной в истории ночи, наш грохочущий миp! Какая тишина, чистота и простота! Здесь никто ничего не доказывает, не пропагандирует, да и какой ужасающей бессмыслицей показалась бы любая пропаганда, заявляющая, что Ребенок не может быть Богом, что Бога выдумали эксплуататоры, а если бы Он существовал, то был бы всесильным, устрашающим, жестоким… Но мудрецы с далекого Востока опускаются на колени перед этим Ребенком и в Нем узнают Бога. И всё здесь — мудрецы и пастухи, звери и вся ночная природа — как бы говорит нам из этой таинственной ночи: «Неужели не ясно вам, что Бог есть любовь, что не страхом, не чудесами, не всесокрушающей мощью хочет Он явиться нам, но только любовью и так, чтобы и наше сердце ответило Ему любовью?» И никнет, и рушится вся наша логика, и молчит наш затемненный разум, но начинает сиять, и на все века, свет подлинного разума.
Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение (Лк. 2: 14). Мы не знаем, как услышали и как записали эту небесную песнь пастухи, но знаем, что не могла она быть выдумана помраченным человеческим разумом и потому пришла к нам действительно свыше. И вот все меняется. Исчезает страх и загорается любовь, исчезает недоверие и умножается благоволение. Этот беспомощный, беззащитный Ребенок еще ничего не произнес, но в Нем видим мы для себя возможность совсем иной жизни, иного, любви и добра исполненного миpa. И главное, различаем в Нем иной, Божественный разум, иной, Божественный смысл, иную, Божественную истину, возносящуюся над миpoм. С нашим затемненным разумом мы оказались в тупике. Разум обещал нам свободу — и вот мы в рабстве, обещал счастье — и вот со всех концов миpa несутся вопли страдания, обещал миp — но нет места, где жизнь не подчинена приготовлению к войне, где не полыхает вражда. Но чем сильнее тьма в миpe, тем ярче свет Рождества, и к его свету мы можем идти.
«Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…» И сделав хоть шаг на этом пути, мы немедленно узнаем по безошибочному свидетельству радости, зажигающемуся в сердцах, что тут, у яслей с Богомладенцем, — вся мудрость, все добро, вся красота. Тут падает пелена с нашего возгордившегося земного разума, и он в смирении начинает заново видеть и отражать вечный свет.
С другой стороны, и последователи тех идеологий, что во имя конечного и «научно обоснованного» счастья всего человечества обрекают на неслыханные страдания сотни тысяч людей, тоже действуют именем разума. <...> Политика, угрожающая человечеству смертью, наука, угрожающая миру полным уничтожением, — и несмотря на это, везде и всюду разум. Почему же исходит от него эта зловещая тьма? Почему пронизан он ненавистью, страхом и только разделяет, только растит и множит непонимание и вражду?
Но, может быть, это не тот разум? Может быть, произошло с ним нечто такое, что затемнило его и сделало источником тьмы? И вот отходим мы от него и начинаем духовно следовать за той таинственной звездой, за которой пошли две тысячи лет назад мудрецы с Востока. Они тоже искали разума, мудрости, и именно этот поиск повлек их в такое странное путешествие. И что же увидели они? Нам так долго говорили о «неразумности» религии, так часто разоблачали ее именем «подлинной науки», что не сразу становится очевиден свет, льющийся из евангельского рассказа о звезде и пещере, о Ребенке и людях, пришедших к Нему.
<...>До чего далеким, до чего пустым и суетным кажется теперь, в свете этой удивительной, единственной в истории ночи, наш грохочущий миp! Какая тишина, чистота и простота! Здесь никто ничего не доказывает, не пропагандирует, да и какой ужасающей бессмыслицей показалась бы любая пропаганда, заявляющая, что Ребенок не может быть Богом, что Бога выдумали эксплуататоры, а если бы Он существовал, то был бы всесильным, устрашающим, жестоким… Но мудрецы с далекого Востока опускаются на колени перед этим Ребенком и в Нем узнают Бога. И всё здесь — мудрецы и пастухи, звери и вся ночная природа — как бы говорит нам из этой таинственной ночи: «Неужели не ясно вам, что Бог есть любовь, что не страхом, не чудесами, не всесокрушающей мощью хочет Он явиться нам, но только любовью и так, чтобы и наше сердце ответило Ему любовью?» И никнет, и рушится вся наша логика, и молчит наш затемненный разум, но начинает сиять, и на все века, свет подлинного разума.
Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение (Лк. 2: 14). Мы не знаем, как услышали и как записали эту небесную песнь пастухи, но знаем, что не могла она быть выдумана помраченным человеческим разумом и потому пришла к нам действительно свыше. И вот все меняется. Исчезает страх и загорается любовь, исчезает недоверие и умножается благоволение. Этот беспомощный, беззащитный Ребенок еще ничего не произнес, но в Нем видим мы для себя возможность совсем иной жизни, иного, любви и добра исполненного миpa. И главное, различаем в Нем иной, Божественный разум, иной, Божественный смысл, иную, Божественную истину, возносящуюся над миpoм. С нашим затемненным разумом мы оказались в тупике. Разум обещал нам свободу — и вот мы в рабстве, обещал счастье — и вот со всех концов миpa несутся вопли страдания, обещал миp — но нет места, где жизнь не подчинена приготовлению к войне, где не полыхает вражда. Но чем сильнее тьма в миpe, тем ярче свет Рождества, и к его свету мы можем идти.
«Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…» И сделав хоть шаг на этом пути, мы немедленно узнаем по безошибочному свидетельству радости, зажигающемуся в сердцах, что тут, у яслей с Богомладенцем, — вся мудрость, все добро, вся красота. Тут падает пелена с нашего возгордившегося земного разума, и он в смирении начинает заново видеть и отражать вечный свет.