<…> Современному человеку, не получившему религиозного воспитания, а лучше сказать, получившему воспитание антирелигиозное, трудно, почти невозможно понять этот символ. Но не менее трудно понять его и человеку религиозному. С одной стороны, этот символ подтверждает как будто одно из главных обвинений против религии — что она выдумана для рабов, для рабского терпения, для примирения со злом и несправедливостью. Разве не сказано в Евангелии: Возьми крест свой, и следуй за Мною (Мк. 8: 34; Лк. 9: 23)? Таково рассуждение нерелигиозного человека — он хочет счастливой жизни, и ему ничего не говорит идея и символ Креста.
«Этот символ часто соблазняет и верующего: он хочет от Бога помощи и утешения, а ему предлагается нести крест».
Но, с другой стороны, этот символ часто соблазняет и верующего: он хочет от Бога помощи и утешения, а ему предлагается нести крест. Разве не сказано в том же Евангелии: «В мире печальны будете» (ср.: Ин. 16: 20, 33)? И вот возвышается он над миром и над человеческой историей — странный символ, странное воспоминание: Крест с Пригвожденным на нем. И нельзя этот символ уничтожить, нельзя воспоминание это вытравить из памяти человеческой. Ведь вот сколько погибало героев и безвинных жертв, а особым и исключительным образом запомнилась именно эта смерть. И всякая попытка построить жизнь так, как если бы не было этого Креста, всякая попытка обойти его попросту не удается.
О чем же говорит этот символ, в чем его единственность? Почему для христианства он является одновременно и величайшей скорбью, и величайшей радостью? Почему и две тысячи лет спустя каждую Великую пятницу люди плачут, слушая повествование все о том же: о криках Распни, распни Его! (Лк. 23: 21), о беснующейся толпе, об умывающем руки Пилате, о солдатах, бросающих жребий об одежде Сына Человеческого, о предсмертном одиночестве, об ужасе последнего крика: Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил? (Мф. 27: 46; Мк. 15: 34), о Матери и ученике, одиноко стоящих возле Распятого? Почему, каким слухом, внутренним и бесспорным, мы знаем, что это убийство, эта смерть — единственные по своему значению, что все совершавшееся тогда имеет непосредственное отношение к каждому из нас и ко мне, точно это я чего-то не сделал, я испугался, бежал, предал, бросил Того, Кого нельзя было бросать, Кто был мне ближе, дороже, нужнее всех на свете?
Но почему такая горячая радость заливает сердце, когда, опять-таки, спустя столько столетий, в день праздника Креста возносится он над многотысячной толпой и так торжественно, так убедительно звучат песнопения: «Крест — красота вселенной…», «Се бо прииде Крестом радость всему миру…», «О, треблаженное Древо…» (Воздвижение Креста Господня. Утреня. Канон. Песнь 5, ирмос), словно что-то именно мне и именно для меня открыто и подарено здесь, сказана какая-то последняя тайна о жизни?
«Печаль и тьма Креста — это распятая Правда, распятая Красота и распятая Любовь».
Ответить на все эти вопросы обыденным языком, которым мы обсуждаем мелкие дела нашей мелкой жизни, невозможно. Или, вернее, в самих этих вопросах уже светится, уже раскрывается ответ. Печаль и тьма Креста — это распятая Правда, распятая Красота и распятая Любовь. Пусть мне докажут, что в истории человечества было что-нибудь прекраснее, выше, чище и совершеннее Христа! И поскольку это невозможно, то сердце снова и снова испытывает неизбывный ужас оттого, что на этот Свет, на эту Правду и Любовь, на эту Божественную красоту люди, их не захотевшие, ответили ненавистью и убийством. И внезапно понимаешь: если это сделали такие же люди, как мы, не хуже и не лучше, то, значит, есть что-то страшное в человеке, во мне, во всех нас. И это страшное — грех. И о нем мы плачем, когда вспоминаем снова и снова то, о чем забыть невозможно: Пришел к своим, и свои Его не приняли (Ин.1:11). И к нам пришел Он, и мы Его не приняли, и не принимаем до сих пор, и распинаем Его всей неправдой, всем злом нашего самодовольного и безбожного мира.
Но все-таки не забыли, не можем забыть и порою, в лучшие свои мгновения, принимаем Его в тайниках души со всей любовью и верой. «Поистине Человек этот был Сын Божий!» (ср. Мк.15:39), — воскликнул офицер, командовавший солдатами, которые распинали Господа. Вглядываемся и вдруг узнаём в Нем, как тот офицер, самую нужную, самую последнюю правду о мире и жизни. Узнаём, что событие, казавшееся нам позорным поражением, было на деле величайшей победой. Все видимое торжество зла разбивается, как волна, о Крест и погибает. Вот Христос перед первосвященником, но кто же торжествует, за кем правда? Вот смотрит Он молча на отрекшегося от Него Петра, и в слезах раскаяния рождается новый Петр. Вот молчит Он на суде у Пилата, и этим молчанием навсегда осуждена великая империя, предавшая Его на безвинную смерть. Вот беснуется толпа, но Он царит и над ней, потому что простил и прощает. И наконец смертью Его начинается та вера, которой жили и будут жить миллионы людей, для кого Христос сделался самой Жизнью. Повторяю, пусть покажут победу, подобную этой! Все уходит, все растворяется во времени — вожди и герои, империи и цивилизации… А Сын Человеческий, не имевший, где главу приклонить, ни разу Себя не защитивший, всеми преданный, продолжает жить в нашей вере и любви, и за имя Его люди готовы умирать. «Крест — красота вселенной», и им, Крестом, радость вошла и постоянно входит в мир. Радость о том, что не все в мире подло и продажно, не все в нем грязь, кровь и ненависть, не все смерть и исчезновение.
Мы никогда не сможем доказать так, как доказывают теорему, истинность всего рассказанного в Евангелии о Воскресении. Но если память о Христе сама становится жизнью, если вера и любовь видят, ощущают, слышат Его, если даже для самой малой веры Он есть Истина, Свет и Жизнь, то нужны ли доказательства? Блаженны не видевшие и уверовавшие (Ин.20:29). От печали Креста к новой, неумирающей жизни — вот в чем неистребимая радость, которой никто в мире не отнимет у нас.