Тот воскресный день выдался в Воронеже на редкость жарким. Где-то на краю горизонта темнели облака, но в городе было душно. И мы со школьными друзьями решили идти купаться.
Но пока собирались, облака стали тучами, а когда поравнялись с нашей бывшей (семилетней) школой, хлынул дождь. Мы спрятались на крыльце под навесом, а гроза грохотала во всю мощь, и, помнится, мы этому буйно радовались. Но вдруг открылась дверь школы, и наш бывший директор Николай Григорьевич выглянул из нее. Лицо его было серым, это я помню точно.
— Война, мальчики… — сказал он.
А мы заорали: «Ура!»…
Из четверых мальчишек, глупо оравших «ура» на крыльце школы, в живых остался я один.
Купаться мы раздумали и ринулись по домам. Обрадовать матерей, что наконец-таки началась… Мы еще не знали, не понимали и представить себе не могли, что это событие на века войдет в историю как Великая Отечественная война.
Дома я застал маму, которая разглядывала большую карту европейской части СССР, — у нас дома было множество карт, потому что я их любил и собирал. Я восторженно сообщил, что наконец-то началась война, мама странно посмотрела на меня и вышла из комнаты. А я сразу же подошел к расстеленной на столе карте.
На ее глянцевитой поверхности остались два пятнышка. Следы маминых слез. И я понял — нет, не понял, а почувствовал, — что мое детство закончилось. Его провожали две маминых слезинки…Борис Васильев, «Век необычайный»
С того июньского воскресного дня, когда началась Великая Отечественная война, прошло 82#nbsp; года. Мы сделали подборку лучших текстов о событиях военных лет#nbsp;— рассказов и невыдуманных историй, которые были опубликованы на нашем сайте.
«Тамара Яременко, пятнадцати лет, полурусская-полуукраинка, родившаяся в Киеве и потерявшая мать во время бомбардировки Нежина, добралась до Ленинграда к тетке по отцу.
Тамара была девочка высокого роста и выглядела старше своих лет. Тетку Анну Николаевну она никогда раньше не видела, и отношения у них сложились тяжелые. Анна Николаевна хотела спасти от гибели десятилетнюю дочь Катю, ради нее шла на любые жертвы, а Тамара, свалившаяся на голову в самое страшное время, вынуждала к заботам о себе.
Но Тамаре некуда было ехать. Да и Ленинград был окружен...»
«Она оголила руку и показала мне наколку из ряда цифр на внутренней стороне руки, бли же к локтю. Я знал, что это татуировка, у моего папы был на груди наколот танк, потому что он танкист, но зачем колоть цифры?
— Это мой номер в Освенциме...»
«Божков высунул голову над бруствером.
— Иван, — кричу, — ты что делаешь? Снайпера дожидаешься?
Божков опустился в окоп — сам не свой. И говорит мне тихо:
— Петя, там женщина плачет…
— Тебе показалось, откуда тут женщине взяться?
Но когда со стороны немцев стихла «музыка», мы услышали, что где-то и вправду плачет женщина. Божков надел на голову каску и вылез на бруствер.
— Там туман клубится, — говорит он нам. — А в тумане по ничейной полосе в нашу сторону идет женщина… Наклоняется над убитыми и плачет. Господи! Она похожа на Богородицу…»
— Я — Крэпасць, я — Крэпасць! Вяду бой! Я — Крэпасць! Вяду бой!
Молоденький парнишка сухими губами касается микрофона.
— Я — Крэпасць!
Его никто не слышит. Армия, которая отступает к Минску. Бойцы, которые стреляют из окон.
Командир, которому перевязывают голову…
Никто не слышит.
Да и сам парнишка себя не слышит — грохот разрывов и треск пулеметных очередей.
Превью: кадр из фильма «Баллада о солдате», реж. Г. Чухрай
Фото: открытые интернет-источники