Статьи

От Иоанна, 8

"Кто из вас без греха, первый брось в нее камень" ("Христос и грешница"). В. Поленов


О, земля, земля, земля! слушай слово Господне. Так говорит Господь: запишите человека сего лишенным детей, человеком злополучным во дни свои, потому что никто уже из племени его не будет сидеть на престоле Давидовом и владычествовать в Иудее.

Иер. 22:29-30


Пылающее солнце обжигает камни, лежащие у подножья небольшой горы, которую и горой-то назвать сложно. Старики рассказывают, что эти пыльные громадины помнят еще царя Соломона и первый Храм, а среди гробов, входы в которые они скрывают, можно найти и могилы пророков и царей.

***

Гавриэль очень любил теплые вечера, когда не нужно было думать о проклятой коже, заготовки из которой постоянно получались недостаточно хорошими, после чего смуглого сорванца долго отчитывал мастер, — по собственному мнению, один из лучших кожевников Иерусалима. Сам мастер, его многочисленная семья и ученики собирались такими вечерами во дворе небольшого домика-мастерской и внимательно слушали сабу Овадию, преклонных лет то ли дедушку, то ли дядю мастера. Когда старика спрашивали о возрасте, он грустно улыбался и, кашляя, говорил, что уж много больше, чем нужно. Однако иногда, когда солнце уже уходило, а римские патрули еще не успевали выйти на ночной обход, Овадия оживал, и тогда, только тогда можно было услышать истории как прошлого, так и будущего. В эти вечера величественный Авраам, кроткий Моисей, смиренный Даниил, жизнерадостный Давид будто живые стояли перед глазами юного подмастерья, но самым любимым у восторженных слушателей был рассказ, который старый Овадия всегда оставлял напоследок.

— Это сейчас, дети мои, дороги и веси нашей страны топчут проклятые язычники, — тут старик не выдерживал и сплевывал на землю, с удовлетворением подмечая, что этот жест повторяли все присутствующие, включая кожевника, — а настанет такое время, когда Всевышний пошлет нам своего Помазанника, и будет он человеком величайшей славы, и наступит тогда свободное, великое время для Израиля, который оберегал Завет Господень от язычников.

Свернувшись в углу небольшого сарая и укрываясь еще не выделанными овечьими шкурами, Гавриэль представлял себе могучего Царя, мечом отрубающего римскому орлу голову. Буквы S.P.Q.R разлетались в разные стороны, и штандарт валился на землю, уступая дорогу новому властителю мира — израильскому народу и его Господу. Наутро же его снова ждала ненавистная выделка кожи.

***

Однако утром мастер сообщил, что Гавриэль отправляется на Масличную гору готовить кущу. Сам же кожевник собирался на рынок выбирать финики послаще — работа, которую, в отличие от постройки сукки, он никому передоверить не мог. Сначала удивленный воцарившейся в доме суете, Гавриэль после припомнил, что и впрямь приближался праздник Суккот, а значит, вскоре вся семья переедет в шатры вне города — в память о древних евреях, скитавшихся по Синайской пустыне.

И вот, выбрав место и оценив масштабы работы, смуглый мальчуган любовался пейзажем древнего города. Когда на старого Овадию нападало задумчивое настроение, тот напевал: «Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего». Именно сейчас, неожиданно для себя, Гавриэль понял, что имели в виду древние пленники Вавилона: величавый и будто бы не подвластный времени, Иерусалим поражал воображение. Старик рассказывал, что Александр Македонский, величайший царь-завоеватель, на своем пути видевший все чудеса этого мира, и то не смог устоять перед красотой святого города, преклонил свои колени. Что уж говорить о молодом подмастерье без имени и роду. Что он перед этим величием?

Отвлекло мальчугана от размышлений какое-то движение у Шушанских ворот. Присмотревшись, Гавриэль увидел толпу людей, беспрестанным потоком стекавшуюся в город. Чувствовалось, конечно, что приближается большой праздник, и весь Израиль собирался забыть о жизненных невзгодах и возблагодарить Господа за Землю Обетованную, за милость и надежду. Но было в этой толпе что-то необычное. Или кто-то? Присмотревшись, Гавриэль аж подпрыгнул от возбуждения.

***

— Иисус вернулся! Иисус вернулся! — и без того шумный дом кожевника наполнился звонким и сбивающимся голосом подмастерья, — я сам видел Его, Он заходил в город и с Ним огромная толпа народу! Я думаю, Он в Храм пошел проповедовать. Мастер, отпустите послушать, пожалуйста!

Опешив от такого напора, кожевник быстро сдался:

— Ну ступай — что с тобой делать-то. Только к вечеру вернись!

— Да, мастер! — споткнувшись о сосуд с инструментами, Гавриэль выбежал из дома.

— Можно бы и поаккуратнее! — мастер нагнулся и подобрал рассыпавшиеся кожевнические приспособления. Сегодня вечером он задаст ему трепку, а пока… пока пусть сходит, послушает. Гавриэля нельзя было назвать особо трудолюбивым, однако после таких проповедей он обычно неделями будто светился, и работа у него ладилась. Что-то все же немного беспокоило опытного ремесленника. Стараясь понять, что именно, тот остановился, нахмурил седеющие брови, отчего лицо, и без того не самое красивое, пробороздили морщины, а когда понял, меланхолия в его взгляде сменилась тихой яростью.

— Гавриэль, чадо ты самарянское, а кущи кто будет делать?! — восклицание сопроводил звук падающего сосуда, инструменты из которого вновь просыпались на землю. Впрочем, подмастерье ничего этого уже не слышал.

***

Во дворе Храма, как всегда во время праздников, царили знакомые любому паломнику гул и смятение, однако в этот в этот раз они перекрывались ровным и спокойным, но сильным голосом. Гавриэль уже слышал его раньше, и поэтому смело отправился продираться сквозь толпу поближе к Иисусу.

— Мое учение, — продолжал Тот видно начатую ранее проповедь, — не Мое, но Пославшего Меня, ведь говорящий сам от себя ищет славы себе, а кто ищет славы Пославшему его, тот истинен, и нет неправды в нем. Не судите же по наружности, но судите судом правильным.

Жаждет же кто — идите ко Мне и пейте, ведь сказано в Писании: кто верит, у того из чрева реки потекут воды живой.

Гавриэль замер, боясь упустить хоть слово речи Учителя, однако он не мог не слышать разговоров толпы:

— Как может Он знать Писание, если не учился?

— Да Он — Пророк Божий, говорю тебе.

— Да нет же, Он — Машиах, Помазанник!

— Дурень, как Он может быть Спасителем, если пришел из Галилеи? Всем известно, что Мессия родится в Вифлееме, городе Давида.

— Да это шарлатан, ребята! Хватайте Его!

— Это ты шарлатан, а Он — пророк. Или Помазанник. Или еще кто. Я не знаю! — стушевался один из защитников Иисуса.

Молодой подмастерье собирался вступиться за Учителя, однако почувствовал, что напряжение в воздухе неожиданно стало ощутимым, хоть ножом режь. Посмотрев направо, Гавриэль увидел, что сквозь расступившуюся толпу шли облаченные в белоснежные одежды члены Синедриона, известные всему городу своим благочестием. Мешулам, Ашер, Шалум, Елед, Амарнах, Мерари, Иоиль — по всему Израилю матери упоминали эти имена, ставя праведников в пример своим детям, пытаясь вдолбить хоть что-нибудь доброе в бестолковые их головы. Фарисеи шествовали не одни: двое из них волокли за собой всклокоченную женщину, чья бросающаяся в глаза красота лишь подчеркивалась выражением крайнего испуга в карих глазах.

— Учитель, приветствую Тебя, — во взгляде выступившего вперед книжника читалось нескрываемое самодовольство, — мое имя — Мешулам, и мы, Синедрион, пришли к Тебе с вопросом. Эта женщина была поймана в страшном грехе, нарушении заповеди Господней, прелюбодеянии.

— По законам праотца нашего Моисея, наказание за это преступление одно — смерть. Побивание камнями. Согласен ли Ты, Учитель? — продолжал второй книжник, Ашер.
Во дворе Храма наступила гробовая тишина. Гавриэлю показалось, будто он услышал, как его сердце проваливается в пятки: все ждали, что ответит Иисус. Вариантов было два: или по милосердию, свойственному Ему, нарушит закон Моисеев, или скажет поступать, как велит закон, тем самым нарушив собственные заповеди о милосердии и прощении. В лучшем случае Его ждали бы позор и забвение, в худшем — смертная казнь вслед за грешницей.

Иисус же вместо ответа неожиданно встал со своего места, склонился и начал водить указательным пальцем по пыльной земле, будто бы рисуя что-то. Напряжение становилось невыносимым, звенящая тишина давила на барабанные перепонки, фарисеев такой поворот событий явно не устраивал, поэтому среди молчания прозвучал очередной вопрос:

— Ты что скажешь?

Ответа все не было, и первый говоривший книжник подошел вплотную к продолжавшему что-то писать на земле Иисусу.

— Учитель, нам нужен ответ! Сейчас! Что ты ска… — увидев написанное, вопрошающий замер на полуслове. Гавриэль заметил, что глаза фарисея наполнились невыразимым ужасом, а цвет лица стал сравним с носимыми одеждами. Пытаясь понять, что же такое прочитал Мешулам, Гавриэль пролез в самый передний ряд толпы и увидел следующее:

Мешулам — похититель церковных сокровищ.

Ашер совершил прелюбодеяние с женой брата своего.

Шалум — клятвопреступник.

Елед ударил отца.

Амарнах присвоил имение вдовы.

Мерари совершил содомский грех.

Иоиль поклонялся идолам.

Иисус быстрым движением руки стер все написанное и лишь на мгновение поднял глаза, мягко сказав:

— Кто из вас без греха, пусть первый бросит камень, — после чего снова опустил взгляд, вернувшись к письму.

***

Первым ушел Елед. Старый фарисей со слезами на глазах быстрым шагом вышел сквозь расступившуюся толпу прочь из храма. Немногим дольше продержался Иоиль: самый грузный из собравших членов Синедриона, тяжело дыша, проследовал за Еледом. Дальше ушли все остальные: Ашер, Шалум, Мерари, Амарнах. Толпа тоже начала редеть, понимая, что ни триумфа, ни позора сегодня она не дождется. Последним двор Храма в бессильной ярости покинул Мешулам. Гавриэль тоже собирался вернуться в дом кожевника, однако, вспомнив что-то, обернулся в сторону Иисуса. Да, женщина продолжала лежать на том же месте, где ее оставили фарисеи, иногда всхлипывая, Иисус же все писал по пыльной земле. Вновь подняв глаза и увидев, что двор опустел, Он обратился к блуднице:

— Женщина, где твои обвинители? Никто не обвинил тебя?

Всхлипывание прекратилось.

— Никто, Господи.

— И Я не осуждаю тебя. Иди и не греши.

Женщина поднялась, неловко отряхнулась от пыли и медленно побрела из Храма.

***

Этим вечером Гавриэлю снились кущи. Это были самые прекрасные шатры на свете, разноцветные, полные фиников, цитрусов и других вкусностей. Он, старик Овадия и Иисус сидели в одной из этих кущ, ели сладчайшие финики и вместе рисовали на песке, а где-то снаружи ветер гнал пыль по камням города Иерусалима, древнего и прекрасного, как сам мир.

Источник

Великое в малом